Из Байкита вербованных направили на Куюмбинский охотучасток устькамовской ПОС (промыслово-охотничьей станции). До места добирались лодкой, которую тащили бичевой. Жилые дома в Куюмбе тогда тянулись по угору Подкаменной Тунгуски примерно на километр. Улица тогда была одна, с одной стороны стояли жилые дома, с другой – всякие хозпостройки, два магазина, изба-читальня, заезжая и пекарня. Помню, как первое время в одном небольшом доме нас жило сразу четыре семьи. Спали все вповалку на полу. У отцова брата, дяди Пети, был привезенный с собой граммофон. Так он вечерами ставил его на подоконник, трубой на улицу, и крутил пластинки. Вся Куюмба сходилась послушать эти «концерты».
Мы, приезжие пацаны, поначалу пугались эвенков – они так не были похожи на нас. А эвенкийские парни, видя это, пугали нас еще больше, издали грозя кулаками. Но вскоре мы подружились и играли на улицах Куюмбы уже вместе.
Тогда эвенки все ходили в своих национальных одеждах. Женщины летом в зипунах, пошитых из разноцветного сукна и расшитых бисером, с мелодично звенящими колокольчиками, пришитыми сзади. Мужские зипуны были строгого черного цвета, немного украшенные крупным бисером. Зимой одежда более теплая, вся на меху. Очень нарядно, скажу я вам, тогда выглядели эвенки, особенно когда были верхом на оленях, снаряженных турсуками из камусов
В то время в Куюмбе было ППО (простейшее производственное объединение), специально созданное для занятости коренного населения, но ничем его не обязывающее. Эвенки жили своей частной жизнью, также, как всегда, охотились, выпасали оленей. Никогда к природе хищнически не относились, добывали оленя или сохатого только на пропитание. Никогда по их неосторожности не случалось и пожаров в тайге, они за этим строго следили. Тайга для них была не просто лесом, а домом, в котором не принято пакостить.
А какими были честными таежники! Помню, как-то дядя Саша Рукосуев купил осенью у эвенка И.И. Гаврилова двух живых оленей. А они у него убежали. Ищи их в тайге! Понятно, что дядя Саша расстроился. И каково же было его удивление, когда утром бывший хозяин оленей привел их обратно к дяде Саше!
Эвенки – прекрасные охотники. И это правда, что они били белку из тозовки в глаз, чтобы не повредить шкурку. Наш отец тоже был лучшим среди русских охотников Куюмбы. Отсюда почет и уважение. И ему завидовали. Как-то сосед по охотучастку взял да и забил ему стволы двустволки. Отцу советовали – подавай, мол, на этого вредителя в суд. А отец не стал, у того завистника была немаленькая семья. Его в то время запросто могли посадить, кто бы содержал семью?
Начальная школа-интернат в Куюмбе начала работать в 1938 году. Некоторые эвенки своих детей туда не отдавали, побаивались чего-то. В эти же годы началась коллективизация, людей сгоняли в колхозы. У эвенков отнимали и обобществляли оленей, которых они, что называется, кохали и лелеяли из года в год всем родом. А без оленей им приходилось очень туго – ведь это и их пропитание, и одежда, и обувь. Пошла совсем другая жизнь. Начались репрессии даже в такой глуши, как Куюмба. Посадили Д.Н. Топоченок как шамана. И моего папу хотели посадить, так как его отец, дед Константин, в свое время держал постоялый двор по тракту в д. Почет (Абанский район). Хорошо, что оттуда в Байкитский райотдел милиции на их запрос пришел ответ, что дед Константин не эксплуатировал людей, а обслуживал тот самый постоялый двор всей своей семьей. А она у него была большая – десять детей (еще пятеро умерли). И отца оставили в покое.
Когда в 1941 году началась война, в августе из Куюмбы мобилизовали одного моего отца, так как он с 1930 по 1933 годы отслужил в РККА. А уже весной 1942-го в Куюмбе мужиков не осталось, все ушли на фронт. На их место встали женщины, старики, подростки. Как им досталось за годы войны, хорошо известно. А еще приходилось переживать за судьбы родных отцов, мужей, братьев, воюющих с оружием в руках против фашистов. И конечно, жизнь в Куюмбе снова начала налаживаться, когда война закончилась, и мужчины начали возвращаться домой. Но вернулись, увы, немногие…