Учительница первая моя…

Трудный характер
Мама умирала тяжело и долго. Несколько дней она ничего не брала в рот, а последние день-два не могла даже выпить глотка воды. Широко раскрытыми, лихорадочно блестящими глазами смотрела она на склонившуюся над ней девочку и все время повторяла одно и то же: «Донечко, Галочка. Прости меня. Не вырастила я тебя. Одна остаешься. Не пропади, заклинаю тебя, не пропади».
Галя держала горячую от большого жара руку матери в своих детских ладошках. Плакать она уже не могла и только смотрела на заострившееся лицо матери, как будто хотела впитать его в себя, запомнить на всю оставшуюся жизнь.
Мама умерла под утро. Где-то, не доезжая Красноярска, ее вынесли из вагона, а Галя, оставшись совсем одна, поехала с ссыльнопоселенцами дальше на восток. В Красноярске она прибилась к цыганам. Пробыла с ними несколько месяцев, а потом они отвели ее в милицию. У девочки не было ни вещей, ни документов. О себе она знала лишь, что зовут ее Галей, а фамилия Ус, и ехали они с мамой откуда-то с Украины. Бездомных детей, таких как Галя, в красноярском приемнике набралось много. Где-то в конце лета их всех собрали на пароход и повезли на Север в Игарку.
Игарка запомнилась Гале высоким глинистым берегом, неказистыми деревянными домами, стоящими по косогору. Детский дом Гале не понравился сразу. Не понравился холодом, неуютностью комнат, тем, что всегда хотелось есть. Два раза убегала из него Галя, и оба раза ее возвращали назад. Трудно сходилась Галя с ребятишками. Дичилась их, на вопросы нянечек и воспитателей отвечала резко и неохотно. Смерть матери, последнего родного на земле человека, сковала ее душу и сердце обручем, который разорвать никто был не в силах.
Не запомнился ей Игарский дом ничем хорошим. Лишь одно событие помнит она до сих пор. Как-то в столовой сидевший рядом за столом парнишка хотел отобрать у нее кусок хлеба. Галя, взъерошившись, как зверек, вскочила и стукнула обидчика пустой алюминиевой чашкой по голове. Тот хотел ей ответить, но из-за соседнего стола подошел высокий, худой мальчишка в косоворотке, подпоясанной ремешком, и, больно сдавив плечо Галиного обидчика, посадил на место.
– Кто ее будет обижать, убью. Поняли? – глуховатым голосом проговорил он и, повернувшись к Галине, протянул ей руку. – Витька Астафьев. Давай знакомиться. И не бойся, никто тебя обижать не будет.
– А я и не боюсь, – ответила Галя. И хотя обида еще не прошла, ей стало приятно, что в детдоме нашелся человек, который мог бы за нее заступиться.
Прошли с той незабываемой поры долгие десятилетия. Не забылся ее первый детдомовский защитник, ставший впоследствии известным писателем Виктором Астафьевым, с которым она впоследствии уже взрослым человеком несколько раз встречалась.
– Одного себе в этой жизни никогда не смогу простить. Забыла имя матери. Отца-то я не знала совсем. А вот как звали маму, не помню, – в глазах Галины Георгиевны застыли крупные слезинки. – Грех это, знаю, великий грех. А что поделаешь? Помню вагон «телячий», в котором нас везли в ссылку. Людей в нем. А вот лицо мамино расплывается, и хочу, да не могу его увидеть четко. А так хочется хоть под конец жизни узнать, какой была моя мама. Я уже прабабушка, а мама всю жизнь острой занозой сидит в сердце. Ну почему я не помню, как ее звали, – по щекам Галины Георгиевны катятся слезы.
Детства у Гали Ус не было. Не имела она игрушек, не кушала никогда маминых пирожков, не надевала платьев, сшитых или купленных мамой. Всего в этой жизни ей пришлось добиваться самой. Неслучайно поэтому и характер у нее был занозистый, неподатливый. Не сносила она обид и за себя умела постоять.
Когда началась война, Галя жила в Енисейском детском доме. Вместе с подружкой Лизой Дмитриевой решили пробраться на фронт. И снова побег из детдома, уже третий по счету. Сели на пароход. Но привез он их не в Красноярск, а снова в Игарку. Там беглянок снова выловила милиция. В это время в Игарке открылось педучилище, директором которого был Андриян Семенович Воронин, известный впоследствии на всю Эвенкию просветитель, воспитавший для округа не одну сотню педагогов. Он взял Галю с Лизой в училище, и они начали учиться. Первый год для Гали был трудным. Она не представляла себя в роли учителя, панически этого боялась. И – очередной побег, теперь уже из училища. Но снова ее разыскала милиция, и снова Воронин взял ее к себе. Галя была худенькой, оборванной, похожей на затравленного зверька. Но, видимо, уже тогда что-то хорошее заприметил Андриян Семенович в этой невзрачной девчушке, в ее огромных светлых глазах, в которых наряду с упрямством и непокорностью, светились ум и чистота.
И Галя по-настоящему взялась за учебу, вступила в комсомол, была заводилой во многих училищных мероприятиях. Вместе с ней учились подружки из Эвенкии Надя Комбагир, Олимпиада Каплина, Коля Мирошко, которого вскоре взяли на фронт, где он и погиб. Они много рассказывали Гале об Эвенкии, ее красоте, о том, как они, учителя, нужны там. Когда училище было закончено, куда ехать работать у Гали Ус сомнений не было. Только Эвенкия. И по комсомольской путевке она направляется на работу в Эвенкию, в Ванавару. Но до нее так и не добирается.
– Когда я закончила училище, – вспоминает Галина Георгиевна, – мне нужно было ехать на работу. А документов у меня никаких: ни метрики, ни паспорта. Пошла я в Игарскую милицию. А там в паспортном столе старичок сидит, беленький, добренький лицом, как гномик из сказки. Рассказала я ему о своей жизни. Он повздыхал и говорит: «Ну, давай, доченька, оформлять тебе паспорт. Пришла ты ко мне 30 апреля, пусть это будет твоим днем рождения. Сейчас 1944 год. На вид тебе лет 19, давай запишем, что ты родилась в 1925 году. Отца ты не помнишь. Меня же зовут Георгием Ивановичем. Запишем тебе отчество Георгиевна…» Так я стала Галиной Георгиевной Ус, 1925 года рождения, а день рождения отмечаю всегда 30 апреля. Получила я паспорт и собралась в Ванавару. Но в Туруханске совсем случайно на берегу встретила Надежду Комбагир. Рядом с ней стоял высокий, очень красивый эвенк. Потом я узнала, что это был секретарь окружкома партии Василий Николаевич Увачан. Увидев меня, Надя замахала мне руками, что-то горячо стала говорить стоящему рядом эвенку. Когда я подошла к ним, он пожал мне руку и предложил ехать с ними, но не в Ванавару, а в Туру.
Так, 3 августа 1944 года на колесном пароходе «Багратион» я приплыла в Туру. Началась эвенкийская страница моей жизни, которая продолжается и сегодня. Но это уже другой рассказ.